Жёлтый

Средний шагнул навстречу. - Романов, а ты чего такой тихий? Опять разговаривал с формулами?

Алекс опустил взгляд на трещину в асфальте. Она напоминала тонкую молнию, застывшую перед ударом. - Мне нужно пройти. - Ему нужно пройти, - передразнил парень. - Слышали? У него важные дела. - Пропусти, - бросил Алекс, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Это было ошибкой. Тишина после его слов стала почти торжественной.

Парень улыбнулся и толкнул его в плечо. Папка выскользнула из рук. Листы разлетелись по мокрому асфальту, прилипая к грязи. На одной странице растеклась чёрная лужа, перечеркнув несколько часов работы. - Ой, - сказал парень. - Наука упала.

Алекс присел, собирая бумаги. Пальцы сразу промокли и задрожали. Он видел ботинки вокруг себя: белые кроссовки, подошвы, покрытые песком, чёрные туфли прохожего, остановившегося у перехода. Никто не двигался. - Скажи спасибо, что не заставили тебя их есть, - произнёс один из троих. - Он не может, - ответил другой. - У него мозг вместо желудка.

Смех ударил по двору и отскочил от стен. Алекс прижал к себе мокрые листы. Внутри поднималось что-то горячее, почти физическое. Не ярость - она требовала движения. Это было желание исчезнуть настолько полно, чтобы никто больше не мог произнести его имя.

Он мог встать. Мог ударить. Мог закричать. Но уже знал продолжение: чьи-то телефоны, короткие видео, комментарии, где его назовут опасным психом. Потом разговор с полицией, где спросят, почему он «спровоцировал конфликт». Потом коллеги, которые отведут глаза и скажут, что Алекс слишком остро реагирует.

Он собрал последний лист и поднялся. - Отдайте папку, - сказал он.

Парень держал её под мышкой. - А если не отдам? - Это моя работа. - Работа? - Он взмахнул папкой. - Ты хоть раз работал с нормальными людьми? Или тебя в лаборатории тоже терпят только потому, что жалко?

Эта фраза попала точнее толчка.

В лаборатории его не терпели из жалости. Там его терпели потому, что расчёты работали. Потому что он видел закономерности там, где другие видели шум. Но даже там разговоры обрывались, когда он входил в комнату. Коллеги улыбались друг другу, а не ему. Его приглашали на совещания, но не на ужин. В его присутствии обсуждали результаты, в его отсутствие - его самого.

Алекс протянул руку. - Пожалуйста.

Парень замер. Потом медленно наклонил голову. - Вот. Уже лучше.

Он бросил папку в лужу.

Белая вода поднялась брызгами и осела на брюках Алекса. Грязь проступила на ткани расплывающимся пятном, похожим на карту страны, которой не существовало.

Кто-то рядом тихо хмыкнул. Женщина с пакетом отвернулась к витрине. Мужчина в пальто посмотрел на часы. Подросток поднял телефон, но, заметив взгляд Алекса, спрятал его в карман.

Никто не помог.

Алекс смотрел на папку в воде и думал о том, что равнодушие тяжелее насмешки. Насмешка хотя бы признавала его существование. Она делала его мишенью, но мишень всё-таки видят. Равнодушие проходило сквозь него, как холодный свет сквозь грязное стекло. - Подними, - сказал парень.

Алекс не шевельнулся. - Я сказал, подними.

Внутри что-то сдвинулось. Не сломалось - это произошло раньше, много лет назад. Сдвинулось, как плохо закреплённая деталь в механизме, который продолжал работать только по привычке.

Он посмотрел на троих и впервые позволил себе представить, что они исчезли. Не умерли - просто перестали быть частью его пространства. Между ним и ими выросла бы стена, прозрачная и непреодолимая. Они продолжали бы смеяться, но звук не доходил бы до него.

Мысль была настолько ясной, что на мгновение двор изменился.

Фонарь над головой мигнул. Лужа дрогнула без ветра. Папка чуть приподнялась над водой и тут же упала обратно.

Алекс моргнул.

Парень этого не заметил. - Ну что, профессор? Силы кончились?

Слово «силы» прозвучало нелепо, почти случайно. Алекс ещё не знал, почему от него по спине прошёл холод.

Он наклонился, поднял папку и прижал её к боку. - Мне нужно идти. - Ты не понял, - сказал парень, становясь ближе. - Мы ещё не закончили. - Я понял. - Тогда почему уходишь?

Алекс поднял глаза. В лице напротив было то самое выражение, которое он видел с детства: удовольствие от чужой беспомощности, замаскированное под шутку. - Потому что ты ничего не можешь мне дать.

Парень перестал улыбаться.

На секунду Алекс испугался собственного голоса. Он прозвучал тихо, но в нём не было просьбы.

Толчок оказался сильнее первого. Алекс ударился спиной о металлическую ограду. Холод прошёл сквозь рубашку. В ушах зазвенело. Папка снова выскользнула, однако на этот раз он удержал её.

Мир сузился до железа под лопатками, влажного воздуха и лиц, которые смотрели мимо него.

Он мог ответить. Рука сама сжалась в кулак.

Но вокруг были люди. Десятки людей. Они шли мимо, не ускоряя шага и не замедляя его. Каждый нёс свою маленькую жизнь, такую хрупкую и важную, что чужая боль не помещалась в неё даже краем.

Алекс разжал пальцы. - Вот и всё? - спросил он.

Парень прищурился. - Что? - Вы хотели, чтобы я испугался. Я испугался. Теперь всё?

Тишина стала неловкой. Не для Алекса - для них. Один из хулиганов отвёл взгляд. Третий переступил с ноги на ногу.

Средний снова усмехнулся, но уверенности в этой улыбке уже не было. - Псих. - Возможно.

Алекс оттолкнулся от ограды и пошёл к выходу со двора. За спиной ещё звучали слова, но они распадались между стенами. «Профессор». «Псих». «Тихоня». Каждое слово цеплялось за одежду, как репей, но он не оборачивался.

На улице поток людей был плотнее. Автобус выпустил из дверей десятки пассажиров, и тротуар сразу наполнился движением. Плечи задевали его плечи. Чужие рукава скользили по куртке. От кого-то пахло мокрой шерстью, от кого-то - дешёвым табаком и мятной жвачкой.

Алекс шёл против потока, прижимая папку к груди. - Молодой человек, вы мешаете, - раздражённо сказала женщина, обойдя его.

Он отступил к стене.

Рядом мужчина говорил по телефону: - Да мне всё равно, пусть сам разбирается.

Алекс остановился. Фраза была не о нём, но в ней нашлось точное место для его жизни.

В витрине напротив отражался его силуэт: худой, сутулый, с мокрыми волосами и грязным пятном на брюках. Лицо казалось чужим. Не лицо учёного, не лицо человека, которого можно уважать. Просто поверхность, на которой город оставлял свои следы.

Он коснулся стекла кончиками пальцев. Стекло было холодным.

В отражении за его плечом люди проходили сквозь свет фонарей и исчезали. Никто не задерживал взгляда. Никто не спрашивал, всё ли с ним в порядке.

Они меня не видят.

Мысль пришла без слов, но стала тяжелее камня.

Алекс убрал руку. Он мог пойти домой, открыть дверь пустой квартиры, включить холодильник, чтобы услышать хоть какой-то ровный голос. Мог лечь на кровать и смотреть в потолок до рассвета.

Но дома его ждала тишина, в которой не было даже приборов лаборатории. Только стены и собственное дыхание.

Он посмотрел на часы. До ночи оставалось несколько часов.

Лаборатория находилась в другом конце города, в старом научном корпусе, где после девяти вечера почти никого не бывало. Там его не спрашивали, почему он один. Там приборы реагировали на его руки, графики поднимались и опускались честно, без насмешки. Там можно было запереть дверь и на время перестать быть человеком, которого толкают в грязь.

Алекс развернулся к остановке, ведущей не к дому, а к исследовательскому комплексу.

Завтра будет то же самое. Та же станция, те же окна, те же лица, которые увидят в нём удобную мишень или пустое место. Он знал это с точностью физического закона.

И всё же сегодня он решил не возвращаться домой.

До темноты он спрячется в лаборатории.

А когда город окончательно погасит свои окна, Алекс останется среди холодных приборов и попробует понять, почему в нём дрогнул фонарь, почему без ветра пошла рябь по луже и почему папка на мгновение стала легче воздуха.

Он пошёл к остановке, не замечая, что на мокром асфальте за его спиной тонкая трещина медленно удлиняется - точно кто-то невидимый проводил пальцем по земле.

End of chapter one. 4 more chapters in the full book.